ҮЗ ЮЛЫМ: НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Триптих "Неизвестность. Тихий стук якоря. Абстрактная возможность"


Неизвестность

Неподалеку от их поместья находилась местная церковь, прихожан и служащих у которого было достаточно много. Только из окна ее комнаты из балкона можно было видеть церковь. Дома Алексея Андреевича был белым и крепким, большим, великолепным снаружи и изнутри; а еще поместье окружал густой деревьями и кустами сад, полный душистых и ароматных цветов; трава здесь была словно вечно зеленой и прохладной. Лицо Марии казалось еще более свежим и красивым рядом с ее любимыми красными розами.

Еще год назад Самуэль подарил ей это серебряное кольцо, такое блестящее, с необыкновенными узорами и хрустальными камнями посередине. «Боже, оно прекрасно, оно так прекрасно», - тихо и озабоченно произносила Мария частенько, разглядывая его на пальце своих длинных и тонких рук. Они любили вместе ходить в театр – там виделись им загадочность и азарт, их это манило; их манила неизвестность и чувство ожидания, наверное, это и делало их поистине религиозными людьми. Если после премьеры чего-то нового зарождался скандал, их это еще более возбуждало и забавляло. Однажды он украл для нее прокатный бинокль с оперы; она сохранила его.

Вероятно, он не хотел бы теперь, чтобы она следила за ним и вообще о нем думала. Но он виновен сам, он словно поддакивал ей; она из своего прокатного бинокля рассматривала его теперь с высокого белого балкона. И видела… Ему не шла эта черная ряса и головной убор, не шел и этот огромный крест на груди, он не был священником, не был! У него теперь была борода, и она словно росла по часам, он изменился, в этом Мария была уверена… Кожа, глаже и упруже кожи молодой девицы, еще не познавшей грусть и грех, теперь, наверное, отвисла и стала морщинистой от жизни священника.

Да что ж он знает об это деле? Да разве может он, сердцеед, жгучий брюнет с пышными губами и черными, как ночное небо, глазами, быть священником, бескорыстным и смиренным служителем, помогающим своим слушанием этим приходящим изо дня в день грешникам?! Да ведь он погряз в грехах, он сам – грех, он, дьявол, воплощение всех человеческих пороков, ему ли давать советы грешникам, ему ли слушать исповедания?! «Как ты мог меня предать, бросить в огонь, забыв обо мне, так легко и навсегда?»

Мария не снимала кольцо, не пускала из рук бинокль. А вдруг в один прекрасный грозовой день, когда над ней нависнет черная туча и будет сверкать молния над ее головой, он неожиданно обратит свой взгляд прямо на матрицу бинокля, через который на него издалека с балкона вот уже несколько долгих веков глядят некогда знакомые и любимые черные глаза, которые он сравнивал с глазами дьявола и которые он любил целовать в минуты его искренней и настоящей любви. И тогда произойдет что-то, что их манит, что-то загадочное и новое, что делает их обоих истинно религиозными людьми; что-то, что похитило их мысли и не отпустило, что-то, что разбросало во все стороны их чувства, что совершило кровавую бойню между ними, о чем они не знали.

Тихий стук якоря

Когда Алексей Андреевич и его супруга Елена Федоровна, встретив на порту своих давних знакомых, были погружены в оживленную беседу, Мария стояла поодаль. Мысли летали далеко, неуловимо. Она смотрела на белый корабль вдалеке – несколько человек опускали якорь в воду. Это показалось ей несколько странным и чуждым; «словно пуповина», - думала она. Когда якорь упал в воду, ей показалось, будто она услышала, как он ударился о одно, хотя это было вдалеке.

В ее саквояже и сегодня – в день, когда они едут отдыхать в теплые и солнечные края по настоянию матери, лежал прокатный бинокль из театра. Она могла бы достать его, чтобы посмотреть на корабль, но вокруг были люди, и они могла бы заметить ее необычную принадлежность.

Вероятно, когда она от удара молнии упала бы без чувств на холодный каменный пол белоснежного балкона, зеркала ее бинокля неисправимо разбились бы, и ему было бы вдвойне чудовищно в сердце; помимо бинокля, Мария потеряла сознание, ее ударила молния – худшее, что могло с ней случиться; возможно, она умерла или навсегда осталась калекой, и все из-за него – ведь это за ним она следила на балконе, и если бы не он, ее бы не было на балконе – месте, где она побывала впервые, будучи уже взрослой девушкой.

Но Мария выжила не после удара молнии, а после удара лошади. Она была без чувств и долго лежала подобным образом. Но вскоре она пришла в себя, дух вернулся к ней; она не могла встать. Спина ее болела, и нередко она тихо стонала от этих болей. Лихорадочные приступы стали теперь привычным делом: после нескольких минут мучительным болей она впадала в бессознательное состояние, дух снова покидал ее, не успев вернуться и окрепнуть. Елена Федоровна и домработницы были в страхе и сомнениях, они были напуганы, и постоянное ожидание приступов было их неизменным спутником.

Однажды Мария подозвала мать к себе:
- Мама, мною овладели сомнения о своем выздоровлении.
- О, Маша, не надо, милая…
- Мама, я хочу, чтобы ты сделала кое-что. Когда меня не будет, прошу, скажи ему, чтобы он жил хорошо, вопреки всему. С радостным, по-настоящему счастливым сердцем, чтобы не страдал, никогда и вопреки всему!
- Маша!..
- Мама, пожалуйста, скажи ему.

Это Елене Федоровне предстояло услышать еще несколько раз в разные дни; это отпугивало ее и одновременно бодрило – он бы заставил ее дочь встрепенуться и вернуться к жизни, это дало бы сильный толчок… После долгих обдумываний Елена Федоровна все же решилась в один ветреный день пойти в местную церковь и отыскать того, кто украл сердце ее дочери.

В церкви на высокую, не по-сельски одетую женщину смотрели с отчуждением и с некой боязнью, а та, в свою очередь, испытывала смущение.

- Вам нужно исповедаться, матушка? – спросил ее подошедший молодой священник; та сказала, что ей нужен батюшка.
- Батюшка Самуил сейчас в очищении, матушка. Пожалуйте, я отведу вас в его комнату.

В комнате было пустынно и обыденно – это была обыкновенная церковная молельня. В углу стоял большой и темный деревянный шкаф, рядом с ним стояла узорчатая ширма, обвешанная двумя-тремя цветными и легкими платками.

Когда отец Самуил вошел в комнату, с едва заметной доброй улыбкой и белым полотенцем в руках, Елена Федоровна встала и в ожидании взглянула на него. Отец был удивлен, мрак проскользнул в его растерявшемся лице.

- Елена Федоровна?
- Самуэль, мне нужно поговорить с вами.
- Вам нужно было пройти в исповедальню, Елена Федоровна.
- Я здесь не за этим. Мария больна.

Когда женщина сказала это, лицо мужчины помрачнело еще больше, теперь в нем появилось что-то огненное и обжигающее его самого, мученическое и жалобно-печальное. Он был в замешательстве, но сумел это скрыть.

- Она все чаще упоминает вас. Примерно две недели назад ее толкнула лошадь.
- Когда она дразнила ее? – равнодушно и с явной насмешкой, мстительно спросил Самуэль.
- Нет, когда она оттолкнула от лошади свою маленькую племянницу, спасла ей жизнь, когда девочка резвилась около лошади.

Отец молча и серьезно посмотрел на женщину, ему нечего было сказать, но что-то скрывалось в этот миг в его душе.

- Вы должны увидеться с ней, - жалобно и умоляя, спохватившись, обратилась к отцу Елена Федоровна. Она в бреду; ей, кажется, все хуже и хуже с каждым днем. Однажды она подозвала меня к себе и сказала вот что: «Пусть он живет счастливо и хорошо, несмотря ни на что». Она умоляла меня передать вам это. Без вас она не встанет с постели, отец, вы должны повидаться с ней! – Елена Федоровна была расстроенной и разволновавшейся. Затем она добавила: - Прошу!

Отец молча смотрел вниз, словно решал какую-то проблему. С минуту сохраняя это состояние, он, наконец, ответил:
- Я приду сегодня вечером. Но долго не пробуду.
- Прошу, только прибудьте! Дайте слово.
- Я не могу дать слово. Я приду, и все на этом.

Вечером он действительно прибыл. В доме царила привычная вечерняя тишина: Алексей Андреевич читал книгу у себя в покое, Елена Федоровна сидела дома, присматривая за Марией, а домработницы завершали дела и готовили лекарства для больной.

Когда отец Самуил пришел, Елена Федоровна повела его к комнате. Осведомившись, что Мария в порядке и сознании, они открыли ему дверь.

Мария увидела перед собой не отца церкви, а Самуэля – без бороды или щетины, без черного одеяния и тяжелого креста; он был чист и одет в привычный костюм. «Разве я сплю?» - произнесла девушка. «Нет, не спишь», - пытался улыбнуться Самуэль, но улыбнуться ему не удавалось, он был слишком напуган и взволнован, как и Мария; они долго молчали и смотрели друг на друга. Молчание нарушила она, со злостью и удивлением спросив:
- Зачем ты пришел?
- Я должен был тебя повидать, когда ты в таком состоянии.
В ее лице появилась усмешка.
- В плачевном? Скоро это кончится, не сомневайся.
- Не говори так…
- Что ты скажешь священникам, где твоя борода?

Злость и ненависть были в ее запотевшем и бледном, болезненном лице, и отец, тихо подойдя к ней, сел на край. Мария взволновалась от его близости, ей было не по себе и страшно. Но спустя некоторое время она с сожалением и интересом спросила:
- Почему ты меня оставил?
- Я не оставлял тебя.
- Почему ты стал священником?
- Я должен был.
- Ты просто ничтожен! – с еще большим гневом сказала Мария, лицо ее теперь было в слезах, она была зла; несмотря на свою беспомощность, она содержала в с этот миг в себе столько гнева и непримиримости, что всякая болезнь или всякое происшествие могло бы быть забыто напрочь.

- Ты жалок, думаешь, ты храбрый и сильный? Это не знакомо тебе! Это далеко от тебя! Я ненавижу тебя! – ударила его рукой Мария, будучи разъяренной. Тогда Самуэль, тихо произнеся: «Все хорошо, тихо, прошу», - стал удерживать ее руки, от чего та становилась сердитой еще больше: она почти выкрикивала, что ненавидит его, и ему было трудно удерживать больную. Мария обвиняла его во лживости, в трусости и подлости. Наконец, ему пришлось обнять и, усмиряя и успокаивая, лечь рядом. «Дьявол!», «Ненавижу тебя!», «Ненавижу тебя!»

Спустя мгновение он посмотрел ей в глаза, и Мария спросила:
- Расскажи мне свою тайну. Откройся, расскажи тайну!
- У меня нет тайны, Маша.
- Ты совершенно обыкновенный. Ты глуп, как ты мог притворяться романтиком, человеком, который любит? Любовь…она не знакома тебе.
- Ты хочешь знать, почему я стал священником, Мари? Во мне было столько греха!..
- И ты думал, что искупишь свои грехи этим? Ты ошибся! – с усмешкой и указывая на ошибку, крикнула Мария, она была зла, но силы еще долго не покидали бы ее, - она знала это.

- Что ты несешь? – не без злости обратился к ней Самуэль, начинающий терять свое мнимое спокойствие. Ему становилось тяжело и неприятно, воздух этой комнаты давил его тело и разум.
- Ты только набрал дюжину грехов, священник! Ты не любил никогда! Ты думал, что, став священником, убежишь от себя и избавишься от своих грехов? Ты про-га-дал, милейший! От себя не убежать! Это тело и голова не изменились под рясой и платком!!!

- Ты не в своем уме! – теперь уже вовсе гневно и твердо сказал Самуэль; он, наверное, жалел, что пришел, но Мария продолжала:
- Ты не убежишь от себя, слышишь, ты не убежишь, ты не можешь, увы, не можешь!
- С чего ты взяла? – спросил он, словно опровергая эту мысль.
- Да потому, что ты не можешь покинуть себя! Никому это не удавалось, ты, жалкий!
- Замолчи, ты невыносима!

- Стой, как ты смеешь? – закричала Мария вслед за уходящим человеком, вставая с постели. В этот момент что-то острое и горячее будто вонзилось в ее спину, перекрыв все пути для воздуха. Она стала задыхаться, не способная лечь обратно или хотя бы пошевелиться. Самуэль подбежал к ней, зовя помощь; он медленно опустил ее задыхающееся тело на кровать, кажется, она перестала задыхаться; он видел, как девушка впадает в бессознательное состояние; она была в бреду и шептала что-то неразличимое и бессвязное.

Девушка не помнила, как выжила и поправлялась. Стоя сейчас на корабле, она смотрела, как моряки опускают якорь – они прибыли в городок; она вообразила, как он уходит – его шаги спокойны и нерадостны, но она находит в себе силы покинуть этот проклятый для него дом; они скоро бросят якорь, и, вот оно, - они бросили его, а лицо Марии – жалобное и испуганное, она услышала тихий, глубокий стук якоря в воде и представила, как появились пузырьки и в разные стороны взлетел песок. Этот стук положил конец ее скудной истории, закрыл двери и покончил с этим, и ничто уже не вернется, ничего не важно и не значимо, все было как во сне, в кошмаре, а, быть может, это и был кошмарный сон.

Абстрактная возможность

Кто не понял своего прошлого – вынужден пережить его снова. И снова.

Это прошлое возвращается все в искаженном и искаженном виде. Но стойкие и разумные не позволяют чему-то обмануть их.

Она лишь представила, что могло быть, если бы все пошло по-другому.

Грозный Алексей Андреевич, человек холодный, страшноватый, сидит и пьет летний чай, читая свежую газету, а Мария разговаривает с ним. Она тоже наливает себе этот свежий фруктовый чай. Они говорят о молодых, претендующих на пост чиновников.

- Да, священником он уж точно не станет, - тихо бормочет Мария, задумчиво ставя чайник на стол. Алексей Андреевич, неожиданно для нее и для себя, скажет тогда:
- Может быть, это был не тот человек, за которого ты его принимала, Мария. Мы часто ошибаемся в людях.

Мария была удивлена словам отца. Этот холодный человек, который никогда не говорил с ней ни о чем, сказал такое ей?
- Да, это правда. Я не понимаю его, отец.
- Люди тем и интересны, что мы почти всегда ошибаемся в них! Мы не можем ничего о них знать. Один бог знает, что у них в уме и душе.

Мария не знала, что в уме его отца, она главным образом ничего о нем не знала. Он поддержал ее и помог, став в один миг наставником, успокоил ее и вразумил. Теперь ей есть куда двигаться, по крайне мере, выбраться из ямы, в которую она попала на пути к разгадкам самых нелепых тайн.

Вспомнить только тот грозовой день, когда над ее головой сверкала молния. Что, если тогда он смотрел на стекло ее бинокля и видел ее глаза, видел, что она в опасности, и кричал, чтобы она убиралась с балкона? И что, если ее ударила бы молния и она слегла бы в постель, а никакой лошади и племянницы не было? Если ее болезнь была бы куда серьезней удара лошади, возможно, он бы навестил ее не темным вечером, а ветреным закатом, когда окно было открыто нараспашку.

Они сказали бы друг другу все, как и тогда; изменилось бы лишь то, что нужно назвать куском прошлого.

- Ты не романтичен, в тебе нет ни страсти, ни любви к неизвестности, ты пуст и глух, скука и серость – вот твои спутники!
- Ну, хочешь, я открою тебе тайну, о которой ты меня молила? Хочешь, я докажу тебе, что все не так, что я абсолютная противоположность человека, за которого ты меня приняла?
- Я ненавижу тебя!
- Мы никогда не расставались, всегда были и будем вместе, Маша, только пойми это; все твои страдания – зря, они не нужны…
- Чудовище!
- Ты не в своем уме!
- Стой, сейчас же, как ты смеешь!

Что, если тогда Марии стало бы намного хуже, чем стало на самом деле, он подбежал и уложил бы ее задыхающееся тело в постель, но удушение ее не кончилось бы; скорее наоборот, удушение усилилось бы, что стало доставлять ее мозгу удовольствие; лицо и все тело ее были бы мокрыми и бледными, обжигали бы все, что коснулось их. Едва живая, она смогла бы произнести: «Я люблю тебя!» - и умереть.

Вскоре он бы ушел из церкви и отправился в ближайшую таверню или кабак, который стал бы его верным другом на долгое время. Быть может, он бы точно остался теперь в церкви, лишенный всего, чего только возможно лишиться в жизни, его последней радости в этом мире, уверенный в том, что ему и самому более незачем жить.

Быть может, он, к удивлению и странности, стал бы жить счастливо и хорошо, имея семью и блага, ведь это не так удивительно; ведь тогда он бы выполнил ее завещание ему!

А что с ней? Ее боль убила ее; ее больше нет, ее не существует на этой земле, и он один, он не с ней. И, кроме этого, ничего нет и быть не может, нет никакого ожидания, нет ни загадки, ни стремления к какому-то таинственному чувству, которое они таили бы в себе, будь она жива, останься она жива! Нет того красно-оранжевого огня за красно-багровыми тяжелыми шторами, которое вечно представлялось им обоим символом тайны и приключений, страсти, вечной любви; он больше не будет строить приятные боли у себя в сердце, он не сможет разговаривать с ней, чувствовать ее присутствие, его боль будет мешать ему. Ее нет, и она также не будет чувствовать совершенно ничего; она – в гробу под землей, и никакие звезды не в силах вытащить ее оттуда, и душа ее невидима для смертных, для него.

Это было бы иным путем действительности. И слава всевышним, всемогущим силам, что этой действительности не случилось! Она жива и может чувствовать, как в ее комнате висят багровые шторы и горит красный огонь в камине по вечерам; она может зреть в себе любовь и ненависть, искреннюю страсть, тоску по нему, она может строить коварные планы, чтобы отомстить ему, но тогда она будет ощущать дух его. То же самое может в себе выращивать и он. Они живы, и, возможно, это и имел в виду он в той неосуществленной возможности, когда говорил, что они никогда не расставались, всегда были вместе и что ее страдания напрасны. Для этого она, возможно, и должна была возвращаться в прошлое очень и очень много раз, чтобы однажды в один искаженный раз невозможной реальности понять, наконец, что они никогда не расставались и что все ее страдания напрасны.

Роза Габдрахманова, 
КФУ ИФМК им. Л.Толстого, 3 курс

Иң мөһим һәм кызыклы язмаларны Татмедиа Telegram-каналында укыгыз


Нравится
Комментарии (0)
Осталось символов:
Шәп укыла
  • 30 август 2020 - 17:15
    ҮЛЕМНӘН КӨЧЛЕРӘК – Ну-ну-ну! Марш, агай, үз урыныңа! Үз тавышын үзе танымады кыз. Тик тегенең тамчы да исе китмәде, атлап барган шәпкә ике кулын сузып, күрешергә килгән кыяфәт чыгарды. Тагын ике секундтан ул аны шул пычрак куллары белән эләктереп үк алачак... – Үзең китәсеңме, әллә булышыргамы сиңа, абзый кеше? Зөмәрә аңышмый калды: кайчан, каян килеп чыкты бу зифа буйлы егет, ни ара аларның уртасына кереп басты? Сәрхуш ирнең йөзе әче әйбер капкандай җыерылып килде; селтәнергә дип күтәргән кулы белән башын кашып алды да, ава-түнә үз почмагына таба китте.
    2517
    0
    15
  • 22 август 2020 - 09:00
    НУРЛАНЫШ БҮЛМӘСЕНДӘ ...Май кояшы җылы нурларын өләшә. Палатаның кечкенә тәрәзәсеннән төшкән саран нурлар Регинаның күзләренә төшеп күзләрен камаштыра, күзләре үзләреннән-үзләре яшьләнеп йомылалар. Яшьләнгән күзләрендәге җан сагышын башкаларга күрсәтмәскә тырышып, стенага борылып ятып, одеялын башыннан үк бөркәнеп куя да уйлар диңгезенә чума яшь ана.
    1990
    0
    8
  • 6 сентябрь 2020 - 13:31
    МӘХӘББӘТ ТОЗАГЫ "Тавык төшенә тары керә” ди халык. Финанс-экономика институты студенты Рәсим төшендә үзен банк директоры итеп күреп ятканда гына ишек шакыдылар. “Их, нечкә билле чибәркәй – сәркатиб кабинетка килеп кергәч кенә уяттылар”, – дип сөйләнә-сөйләнә ишек ачырга юнәлде. Ә ишек артында… Әле генә төшендә күргән сәркатиб кыз басып тора иде.
    655
    0
    1

Блоглар
  • МУСА ҖӘЛИЛ ИСЕМЕНДӘГЕ КӨРӘШ ЯРЫШЛАРЫ-2020 (ФОТОРЕПОРТАЖ)
  • CLUBTURBO WINTER DRIFT CUP ИКЕНЧЕ ЭТАП: ФОТОРЕПОРТАЖ
  • «ӘЙДӘ, ШАЯРТ»: ФИНАЛ
  • ТАТАР ИҖАДИ КОМАНДАЛАРЫ АРАСЫНДА МИНИ-ФУТБОЛ
  • РУБИН–ДИНАМО 0:1 (ФОТОРЕПОРТАЖ)
  • TAT CULT FEST 2019
  • ПИТРАУ-2019: КАРЕНДӘШЛӘР, АРУМЫ СЕЗ?
  • ПЕЧӘН БАЗАРЫ – 2019